И пошел отдыхать дальше.
Отдых, положа руку на сердце — занятие чрезвычайно утомительное. Иной предпочтет суровую долю круглосуточного лесоруба, лишь бы не прилечь на тахту в окружении невольниц И сладкозвучных чангиров. На тахту, судари вы мои, раз ляжешь, два ляжешь, и не встанешь, и лес рубить не захочешь; смотришь, а жизнь пролетела мимо.
Так и провалялся все бытие напролет, сунув розу за ухо.
Ни тебе соленого пота, ни пальца, в спешке отрубленного "Топором, ни попреков жены, ни плача малых деток, ни болей в спине, ни бессонницы, ни сведения вертких концов с концами, ни честной нищеты в старости, ни общей могилы, залитой Известью...
Ужас!
А что поделаешь?! — иногда приходится и отдыхать, чтоб его...
Вот и Джеймс Ривердейл со всей ответственностью ринулся в душистую купель кейфа. Затесавшись в толпу ценителей у здания суда, около часа любовался вертящимся дервишем. Когда Джеймс подошел, дервиш уже вертелся; когда уходил, дервиш еще вертелся. Похоже, до единения с Абсолютом дервишу оставалось лет двадцать. Полы одеяний святого человека кружились с механической равномерностью, шапка из войлока стояла столбом.
На шапке сидел голубь и чистил клювом перья.
Кое-кто из зрителей от зрелища начал впадать в гипнотический транс, рассказывая соседям стыдные истории из своего детства и умоляя простить грехи. Таких били палками и гнали прочь.
С веранды духана «Слезы гуля» Джеймс некоторое время глазел на дворец Салима I, в юности — погонщика мулов, в старости — сотрясателя Вселенной и основоположника баданденской тирании. Дворец в этом году начали реставрировать, и на стенах копошились люди с инструментами.
Толку от их действий на первый взгляд не наблюдалось.
Вняв рекомендациям говорливого духанщика, он изменил обычным правилам и вместо кебабов угостился пловом с зернышками граната, жареной требухой и огненно-острой кюфтой с горохом. Трапезу Джеймс запивал ледяным джаджиком — кислым молоком, заранее подсоленным, куда повар мелко накрошил огурцы, чеснок, фенхель, чабрец и мяту.
Затем растянулся на ковре, покрывавшем нары, и два часа дремал.
Снились воинские подвиги.
Много.
Проснувшись, он спустился к набережной, где царствовал старик-макамбер, рассказчик плутовских баек-макам. Вокруг старца ахали и смеялись слушатели, большей частью приезжие.
— Опрокинул я чашу дремоты, ехал я по горам и болотам, на ките плыл по морю, на орле парил в небе, — трещал макамбер, не переставая, — почерневший от горя, весь в заботах о хлебе...
Джеймс не без удовольствия выслушал историю о хитроумном воре и трех красавицах, о хитроумном воре и хлебопеке, о султане Цимахе и хитроумном воре, а также о восьми хитроумных ворах, хваставшихся своими подвигами в темнице. В конце последней макамы он поймал за руку юного карманника, судя по внешности, внука макамбера, насладился его мольбами, зарифмованными в стиле «лубья», и отпустил.
Слушатели рукоплескали его доброте.
А старец-рассказчик сочинил экспромт о хитроумном воре и благородном герое.
Настал вечер. Серебряный шейх-месяц всплыл над Баданденом, в окружении верных мюридов-звезд. Аромат цветов, усилившись к ночи, щекотал ноздри. Фонарщики с шестами бегали от одного фонаря к другому; разносчики халвы сипели сорванными голосами, продавая остатки товара.
На площади Чистосердечного Раскаяния вокруг эшафота, где днем совершались публичные казни, дети водили хороводы.
Спустившись в портовую часть города, Джеймс посетил харчевню «Осел и роза», за которой водилась дурная слава. Там он плотно поужинал, втайне ожидая приключений, не дождался — и направил стопы в квартал Шелковых Ресниц, в салон Бербери-ханум.
* * *
На подходах к кварталу бродили ночные сторожа с колотушками, маракасами и кастаньетами, производя дикий шум. Каждые две минуты они возвещали басом, которому позавидовал бы озабоченный продолжением рода ишак:
— Спите, жители славного Бадандена! В городе все спокойно!
По мнению Джеймса, спать в таких условиях мог только мертвец, да и то не всякий. Но в окрестности Ахметового пансионата сторожа, к счастью, не забредали. А здесь — пусть кричат. Работа трудная и вредная: вон, на усатого крикуна уже вылили горшок помоев, бородатому скинули на голову кошку, лысого затащили в подворотню, содрали чалму и, кажется, бьют...
А пострадавшие на боевом посту знай покрикивали:
— Спите, жители славного Бадандена!
— Спите, кому сказано!
— Покойной ночи!
Жилье для приезжих в этом районе стоило раз в пять дороже, нежели на окраинах. Наверное, в связи с неповторимым местным колоритом.
Приближаясь к салону Бербери-ханум, Джеймс заранее предвкушал все радости рая. Салон ему рекомендовал Ахмет, знавший о Бадандене все и даже сверх того. Если верить Ахмету, раньше салон был гаремом поэта Мушрифы Хаммари, любимца визиря Назима Справедливого. Желая подольститься ко всемогущему визирю, всякий проситель сперва дарил поэту красивую невольницу, обученную разным искусствам — игре на лютне и чанге, пению, танцам, а также ведению утешительных бесед.
Но однажды поэт умер от черной зависти, услышав «Касыду сияния» аль-Самеди, визиря же зарезал кто-то из просителей, взбешенный знаменитой справедливостью Назима, — и гарем остался без мужа и покровителя.
Положение спасла главная жена Бербери-ханум. Женщина деятельная и предприимчивая, она подмазала скрипящие колеса власти медом хабаров — и под ее руководством вчерашний гарем превратился в салон, получив лицензию на проведение увеселительных симпозиумов. Для особо продвинутых гостей у входа дома установили две мемориальные статуи — поэта Мушрифы и визиря Назима. За отдельную плату живописец-портретист мог изобразить желающих в обнимку с великими людьми прошлого.
Вскоре салон вошел в моду.
И не вышел по сей день.
Вспоминая прошлые визиты к Бербери-ханум и чуточку краснея, Джеймс свернул на улицу Малых Чеканщиков. Начиная от угла, он принялся считать шаги — просто так, чтобы на минутку отвлечься от приятных, но довольно пикантных воспоминаний. Один, два... четырнадцать, пятнадцать... Негоже прожженному цинику, лишенному идеалов, краснеть, словно мальчишка. Пятьдесят три, пятьдесят четыре... Ничто нам не чуждо, все делает нас сильнее. Сто десять, сто одиннадцать...
Сто двадцать четыре.
— Рад снова видеть вас, сударь!
Заступив дорогу, перед Джеймсом стоял рябой «охотник» из оружейной лавки. По правде говоря, молодой человек успел забыть об инциденте. И, в отличие от рябого, был не слишком рад встрече.
— Добрый вечер, сударь! Извините, я спешу...
Рябой неприятно ухмыльнулся:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
